До того, как Гитлер к власти пришел, 
а Сталин убил моего отца, 
до моих неустройств, скитаний, до школ, 
до того, как я замкнула уста, - 

три страны мне в детстве давали приют, 
колыбельные пели мне, 
и три языка сеть сознанья плетут, 
сплетаясь в моей глубине. 

Три страны мне в детстве были даны, 
но нет у меня ни одной. 
Будто в трех соснах, в трех моих языках 
я плутаю, томясь немотой. 

Потому что все языки, все три, 
бесполезны моей немоте. 
Что могу я сказать, если слов не найти, 
а которые есть, — не те. 

Ведь во мне вся боль всех моих родных, 
а не только моя одна. 
Что кричал мой отец в свой последний миг, 
перед тем, как ступить из окна? 

Боль, которую мать носила в себе, 
не могу словами раскрыть. 
А печаль о брате, его судьбе 
можно только без слов провыть. 

На трех языках я пишу стихи, 
и по мне проходит их дрожь, 
даже шепот травы в казахской степи 
на правдивый был стих похож. 

Нет мне места в Варшаве и нет в Москве, 
а в Германии вовсе нет. 
И бессмысленны все языки, все-все, 
весь наш беженский белый свет. 

1993