Так радостно – невыносимо! – 
себя живой вообразить 
и по земле своей родимой 
в полях до темноты бродить. 

Где стол для бабочек накрыли 
ромашки скатертью цветной, 
и где пиликают на крыльях 
кузнечики весь день-деньской. 

Где всех до мошки той мельчайшей, 
что в глаз мне лезет, мельтеша, 
встречает меда полной чашей 
цветка открытая душа. 

Где, каждой порой открываясь, 
привыкнув к летнему теплу, 
все тело дышит, испаряясь, 
легко, как в бане на полу. 

Где каждая в траве букашка 
ползет, пиликает, живет, 
и каждая в траве ромашка, 
сверкая венчиком, зовет. 

Где все цветет, звенит и блещет, 
зовет и ластится: «Лови!», 
и жавороночек трепещет, 
как сердце неба, от любви. 

Где все в движенье обратимом 
вперед направлено и ввысь… 
И я под небом, мной любимым, 
лежу, о землю опершись. 

Ладонь желтит мне стебель млечный, 
по мне проходят облака, 
и все, до бабочки беспечной, 
еще живет со мной… пока. 

1946