Пришли. Ночную дачу оцепили. 
И увели. И нет у нас отца. 
Наверно, мучили. Наверно, били. 
Он оказался стойким до конца. 

Нет в деле подписи его рукою. 
Не подписал ни одного листка. 
Осталась лишь написанная кровью 
записочка в кармане пиджака. 

Отец отверг нелепость обвинений 
и, внутренним гореньем озарен, 
шагнул к окну и выбросился в небо 
из бреда обезумевших времен. 

На площади плашмя лежало тело 
того, чей дух взлетал за облака… 
Так вышвырнули царские войска 
на мостовую инструмент Шопена… 

Проходят годы, крови не смывая, 
а только бередя мою беду. 
Когда по этой площади иду – 
кипит отцовской кровью мостовая. 

Когда я говорю с отцовской тенью, 
две родины ведут во мне свой спор: 
я полька, варшавянка по рожденью, 
по крови я москвичка с этих пор. 

Но негде мне припасть к его надгробью, 
погоревать, поплакать по нему. 
Осталась лишь написанная кровью 
записочка в архивах ГПУ. 

Что — вся поэзия, все поэтизмы! 
Нет более красноречивых слов, 
чем результат двукратной экспертизы, 
удостоверившей, что это кровь. 

1970