Он вышел — зал взбесился на мгновенье. 
Пришла в согласье инструментов рать, 
Пал пианист на стул и мановенья 
Волшебной трости начал ожидать. 

Два первых ряда отделяли ленты - 
Для свиты, для вельмож, для короля. 
Лениво пререкались инструменты 
За первой скрипкой повторяя: «ля». 

Настраивались нехотя и хитро, 
Друг друга зная издавна до йот. 
Поскрипывали старые пюпитры, 
На плечи принимая груды нот. 

Стоял рояль на возвышеньи в центре 
Как черный раб, покорный злой судьбе. 
Он знал, что будет главным на концерте, 
Он взгляды всех приковывал к себе. 

И, смутно отражаясь в черном теле 
Как два соглядатая, изнутри, 
Из черной лакированной панели 
Следили за маэстро фонари. 

В холодном чреве вены струн набухли, - 
В них звук томился, пауза долга... 
И взмыла вверх рояля крышка — будто 
Танцовщица разделась донага. 

Рука маэстро над землей застыла, 
И пианист подавленно притих, 
Клавиатура пальцы ощутила 
И поддалась настойчивости их. 

Минор мажору портил настроенье, 
А тот его упрямо повышал, 
Басовый ключ, спасая положенье, 
Гармониями ссору заглушал, 

У нот шел спор о смысле интервала, 
И вот одноголосия жрецы 
Кричали: «В унисоне — все начала! 
В октаве — все начала и концы!» 

И возмущались грубые бемоли, 
Негодовал изломанный диез: 
Зачем, зачем вульгарные триоли 
Врываются в изящный экосез? 

Низы стремились выбиться в икары, 
В верха — их вечно манит высота, 
Но мудрые и трезвые бекары 
Всех возвращали на свои места. 

Склоняясь к пульту, как к военным картам, 
Войсками дирижер повелевал, 
Своим резервам — терциям и квартам - 
Смертельные приказы отдавал. 

И черный лак потрескался от боли, 
Взвились смычки штыками над толпой 
И, не жалея сил и канифоли, 
Осуществили смычку со струной. 

Тонули мягко клавиши вселенной, 
Решив, что их ласкают, а не бьют. 
Подумать только: для ленивой левой 
Шопен писал Двенадцатый этюд! 

Тончали струны под смычком, дымились, 
Медь плавилась на сомкнутых губах, 
Ударные на мир ожесточились - 
У них в руках звучал жестоко Бах. 

Уже над грифом пальцы коченели, 
На чей-то деке трещина, как нить: 
Так много звука из виолончели 
Отверстия не в силах пропустить. 

Как кулаки в сумбурной дикой драке 
Взлетали вверх манжеты в темноте, 
Какие-то таинственные знаки 
Концы смычков чертили в пустоте. 

И, зубы клавиш обнажив в улыбке, 
Рояль смотрел, как он его терзал, 
И слезы пролились из первой скрипки 
И незаметно затопили зал. 

Рояль терпел побои, лез из кожи, - 
Звучала в нем, дрожала в нем мольба, 
Но господин, не замечая дрожи, 
Красиво мучал черного раба. 

Вот разошлись смычковые, картинно 
Виновников маэстро наказал 
И с пятой вольты слил всех воедино. 
Он продолжал нашествие на зал. 

1972