1 

Катрин Тео во власти прорицаний. 
У двери гость — закутан до бровей. 
Звучат слова: «Верховный жрец закланий, 
Весь в голубом, придет, как Моисей, 

Чтоб возвестить толпе, смирив стихию, 
Что есть Господь! Он — избранный судьбой, 
И, в бездну пав, замкнет ее собой... 
Приветствуйте кровавого Мессию! 

Се Агнец бурь! Спасая и губя, 
Он кровь народа примет на себя. 
Един Господь царей и царства весит! 

Мир жаждет жертв, великим гневом пьян. 
Тяжел Король… И что уравновесит 
Его главу? — Твоя, Максимильян!» 

2 

Разгар Террора. Зной палит и жжет. 
Деревья сохнут. Бесятся от жажды 
Животные. Конвент в смятеньи. Каждый 
Невольно мыслит: завтра мой черед. 

Казнят по сотне в сутки. Город замер 
И задыхается. Предместья ждут 
Повальных язв. На кладбищах гниют 
Тела казненных. В тюрьмах нету камер. 

Пока судьбы кренится колесо, 
В Монморанси, где веет тень Руссо, 
С цветком в руке уединенно бродит, 

Готовя речь о пользе строгих мер, 
Верховный жрец — Мессия — Робеспьер —  
Шлифует стиль и тусклый лоск наводит. 

3 

Париж в бреду. Конвент кипит, как ад. 
Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают. 
Кровь вопиет. Казненные взывают. 
Мстят мертвецы. Могилы говорят. 

Вокруг Леба, Сен-Жюста и Кутона 
Вскипает гнев, грозя их затопить. 
Встал Робеспьер. Он хочет говорить. 
Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!» 

Еще судьбы неясен вещий лёт. 
За них Париж, коммуны и народ —  
Лишь кликнуть клич и встанут исполины. 

Воззвание написано, но он 
Кладет перо: да не прейдет закон! 
Верховный жрец созрел для гильотины. 

4 

Уж фурии танцуют карманьолу, 
Пред гильотиною подъемля вой. 
В последний раз, подобная престолу, 
Она царит над буйною толпой. 

Везут останки власти и позора: 
Убит Леба, больной Кутон без ног... 
Один Сен-Жюст презрителен и строг. 
Последняя телега Термидора. 

И среди них на кладбище химер 
Последний путь свершает Робеспьер. 
К последней мессе благовестят в храме, 

И гильотине молится народ... 
Благоговейно, как ковчег с дарами, 
Он голову несет на эшафот. 

7 декабря 1917