Широк и красен галочий закат. 
Вчера был дождь. В окоченевших кадках, 
Томясь, ночует черная вода, 
По водосточным трубам ночь подряд 
Рыдания теснились. Ветром сладким 
До горечи пропахла лебеда. 

О, кудри царские по палисадам, 
Как перенесть я расставанье смог?. 
Вновь голубей под крышей воркованье... 
Вот родина! Она почти что рядом. 
Остановлюсь. Перешагну порог. 
И побоюсь произнести признанье. 

Так вот где начиналась жизнь моя! 
Здесь канареечные половицы 
Поют легонько, рыщет свет лампад, 
В углах подвешен. Книга «Жития 
Святых», псалмы. И пологи из ситца. 
Так вот где жил я двадцать лет назад! 

Вот так, лишь только выйдешь на крыльцо, 
Спокойный ветер хлынет от завозен, - 
Тяжелый запах сбруи и пшениц... 
О, весен шум и осени винцо! 
Был здесь январь, как горностай, морозен, 
А лето жарче и красней лисиц. 

В загоне кони, ржущие из мглы... 
Так вот она, мальчишества берлога - 
Вот колыбель сумятицы моей! 
Здесь может, даже удочки целы, 
Пойти сыскать, подправить их немного 
И на обрыв опять ловить язей. 

Зачем мне нужно возвращать назад 
Менял ладони, пестрые базары, 
Иль впрямь я ждал с томленьем каждый год: 
Когда же мимо юбки прошумят 
Великомученицы Варвары 
И солнце именинное взойдет?. 

Ведя под ручку шумных жен своих, 
Сходились молчаливые соседи, 
И солнце смех раздаривало свой, 
Остановясь на рожах их тупых, 
На сапогах, на самоварной меди... 
Неужто это правило душой? 

А именины шли своим путем, 
Царевной-нельмой, рюмками вишневки. 
Тряслись на пестрых дугах бубенцы, 
Чуть вздрагивал набухшим чревом дом, 
И кажется теперь мне: по дешевке 
Скупили нас тогда за леденцы. 

В загонах кони, ржущие из мглы... 
А на полтинах решки и орлы, 
На бабьих пальцах кольца золотые, 
И косы именинницы белы. 
И славил я порукой кабалы 
Варвары Федоровны волосы седые! 

Не матери родят нас — дом родит. 
Трещит в крестцах, и горестно рожденье 
В печном дыму и лепете огня. 
Дом в ноздри дышит нам, не торопясь растит, 
И вслед ему мы повторяем мненье 
О мире, о значенье бытия. 

Здесь первая пугливая звезда 
Глядит в окно к нам, первый гром грохочет. 
Дед учит нас припрятать про запас. 
Дом пестует, спокойный, как всегда. 
И если глух, то слушать слез не хочет, 
Ласкает ветвью, розгой лупит нас. 

И все ж мы помним бисеры зимы, 
Апрель в ручьях, ворон одежду вдовью, 
И сеновалы, и собак цепных, 
И улицы, где повстречались мы 
С непонятою до сих пор любовью, - 
Как ни крути, не позабудем их! 

Нас мучило, нас любопытство жгло. 
Мы начинали бредить ставкой крупной, 
Мы в каждую заглядывали щель. 
А мир глядел в оконное стекло, 
Насмешливый, огромный, недоступный, 
И звал бежать за тридевять земель. 

Но дом вручил на счастье нам аршин, 
И, помышляя о причудах странствий, 
Мы знали измеренья простоту, 
Поверив в блеск колесных круглых шин, 
И медленно знакомились с пространством, 
От дома удаляясь на версту, - 

Не более. Что вспоминаешь ты, 
Сосед мой хмурый? Может быть, подвалы, 
В которых жил отец твой за гроши 
На городских окраинах, кресты 
Кладбищ для бедных, и зловонье свалок, 
И яркий пряник в праздник — для души? 

Но пестовала жизнь твою, любя, 
Другая, неизвестная мне сила. 
И был чужим сосущий соки дом, 
И вечером, поцеловав тебя, 
Твоя сестра на улицу ходила, 
Блестя слезой, от матери тайком. 

И поздно ночью, возвратясь из мглы, 
Полтинники, где решки и орлы, 
Она с тобою, торопясь, считала. 
И сутки были, как они, круглы. 
Мир, затопляя темные углы, 
Пел ненавистью крепкого накала. 

Дышал легко станичный город наш, 
Лишь обожравшись — тяжко. Цвет акаций, 
Березы в песнях, листьях и пыли, 
И на базарах крики: «Сколько дашь?» 
Листы сырых, запретных прокламаций 
До нас тогда, товарищ, не дошли. 

У нас народ все метил загрести 
Жар денежный и в сторону податься. 
Карабкались за счастьем, как могли, - 
Не продохнуть от свадеб и крестин. 

Да, гневные страницы прокламаций 
До нас тогда, товарищ, не дошли. 
Да если б даже! — и дошла одна, 
Всяк, повстречав, изматерился б сочно 
И к приставу немедленно отнес. 
Был хлеб у нас, хватало и вина, 
Стояла церковь прочно, рядом прочно - 
Цена на хлеб, на ситец, на овес. 

И до сих пор стоят еще, крепки, 
Лабазы: Ганин, Осипов, «Потанин, 
И прочие фамилии купцов... 
Шрапнельными стаканами горшки 
Заменены. В них расцвели герани - 
Вот что осталось от былых боев, 

Сюда пришедших. Двадцать лет назад 
Здесь подбородки доблестно жирели, 
Купецкие в степях паслись стада, 
Копился в пище сладковатый яд. 
В шкатулках тлели кольца, ожерелья 
Из жемчугов. И серьги в два ряда. 

Не потому ли, выгибая клюв, 
Здесь Анненков собрал большую стаю - 
Старшой меньших! Но вывелась семья, 
И, черные знамена развернув, 
Он отлетал, крепя крыло, к Китаю, 
И степью тек, тачанками гремя. 

И мало насчитаешь здесь имен, 
Отдавших жизнь за ветры революций, 
Любимых, прославляемых теперь. 
Хребты ломая, колокольный звон 
Людей глушил. Но все-таки найдутся 
Один иль два из приоткрывших дверь 

В далекое. И даже страшно мне: 
Да, этот мир, настоян на огне, 
И погреба его еще не раз взорвутся, 
Еще не раз деревья расцветут, 
И, торопясь, с винтовками пройдут 
В сквозную даль солдаты революций. 

Был город занят красными, они 
Расположились в Павлодаре. Двое 
Из них... 

1934 

Комментарии

Смотрите еще