Стихи по длине

Стихи по возрасту

Стихи по темам

Стихи по авторам

Il faut qu’une porte
Soit ouverte ou fermee —
Vous m’embetez, ma bien-aimee,
Et que le diable vous emporte.

Или откройте дверь,
Иль тут же затворите,
А, может быть, запритесь изнутри.
Ах, милая, что там не говорите —
Вы мной играете и… черт Вас побери!

Год написания: 1856

Войск вожду греческих царь перский дщерь давал,
Пол-Азии емy приданым обещает,
Чтоб он ему спокойство даровал,
И чрез послов его об этом извещает.
Парменион такой давал ему совет:
«Когда бы Александр я был на свете,
Я взял бы тотчас то, что перский царь дает».
Во Александровом сей слышит муж ответе,
Ответствовал ему на слово это он:
«А я бы взял, когда б я был Парменион».[1]

[1]Александр и Парменион. Впервые — ПСВС, ч. 7, стр. 195. Источником этой притчи является трактат Лонгина «O возвышенном», где ответ Александра Пармениону приводится в качестве образца возвышенного остроумия (см. «Письмо об остроумном слове» Сумарокова, где повторяется этот же рассказ в прозаической форме. — ПСВС, ч. 6, стр. 348-349).
Александр — Александр Македонский.
Парменион — македонский военачальник, сопровождавший Александра в персидском походе; в 329 г. до н. э. был казнен Александром.
Перский — персидский.
Пол-Азии. В ПСВС опечатка: Полк.
Во Александровом сей слышит муж ответе. Возможно, что в рукописи Сумарокова было: Что в Александровом сей слышит муж ответе? Иначе получается два одинаковых по смыслу стиха.

Израиль – чудная страна.
Да жаль, евреев до хрена.

Не в? даю за что прогн? вался Зевесъ:
Былъ сверженъ Аполлонъ съ Минервою съ небесъ.
Принуждены они по всей земл? скитаться,
И способовъ искать, ч? мъ странствуя питаться.
Тотъ сталъ по городамъ аптеки уставлять,
Другая мнитъ умы скорбящи исц? лять.
Аптекарю чиня великія доходы,
Б? гутъ по порошки отъ вс? хъ сторонъ народы.
Минерв? въ нищет? доходу съ миру н? тъ,
Хотя безуміемъ и весь наполненъ св? тъ.
Ужасна смерть; и вс? хъ аптекарь обираетъ:
А отъ дурачества ни кто не умираетъ.

Апреля в первый день обман,
Забава общая в народе,
На выдумки лукавить дан,
Нагая правда в нем не в моде,
И всё обманом заросло
Апреля в первое число.

Одни шлют радостную весть,
Друзей к досаде утешают,
Другие лгут и чем ни есть
Друзей к досаде устрашают.
Лукавство враки принесло
Апреля в первое число.

На что сей только день один
Обмана праздником уставлен?
Без самых малых он причин
Излишне столько препрославлен,
Весь год такое ремесло,
Так целый год сие число.

Чье сердце злобно,
Того ничем исправить не удобно;
Нравоучением его не претворю;
Злодей, сатиру чтя, злодействие сугубит;
Дурная бабища вить зеркала не любит.
Козицкий! правду ли я это говорю?
Нельзя во злой душе злодействия убавить.
И так же критика несмысленным писцам
Толико нравится, как волк овцам;
Не можно автора безумного исправить:
Безумные чтецы им сверх того покров,
А авторство неисходимый ров;
Так лучше авторов несмысленных оставить.
Злодеи тщатся пусть на свете сем шалить,
А авторы себя мечтою веселить.
Был некто в бане мыть искусен и проворен.
Арапа сутки мыл, Арап остался черен.
В другой день банщик тот Арапа поволок
На полок;
Арапа жарит,
А по-крестьянски то — Арапа парит
И черноту с него старается стереть.
Арап мой преет,
Арап потеет,
И кожа на Арапе тлеет:
Арапу черным жить и черным умереть.
Сатира, критика совсем подобны бане:
Когда кто вымаран, того в ней льзя омыть;
Кто черен родился, тому вовек так быть,
В злодее чести нет, ни разума в чурбане.[1]

[1]Арап. Впервые — П, кн. 3, стр. 41-42. Сюжет заимствован из басни Эзопа «Эфиоп».
Арап — негр.
Сатиру чтя — читая сатиру.
Козицкий — см. ниже примечание к притче «Порча языка».
Шалить — совершать дурные поступки.
На полок — на верхнюю полку в парной бане. Заслуживает внимания, что в нарушение размера, которым написана данная притча (ямб), Сумароков — по-видимому, для большей выразительности — употребил анапест (на полок).

Новоманерны дамы были,
И позабыли
Въ гостяхъ о л? нточкахъ и платьи говорить.
Вить имъ по всякой часъ не все одно варить.
Былъ жаръ тогда великой;
Не часто видится въ Ишпаніи толикой.
Одна сказала тутъ,
Что жаръ былъ очень крутъ.
Я чаю, говоритъ, Арапско л? то дол?,
И что у нихъ жары еще и нашихъ бол?
Другая плюнула, сказавъ, по вс? мъ м? стамъ
Такой же хладъ и жаръ; вить солнце тожъ и тамъ.

Премудрый Астрологъ,
Въ бес? д? возв? щалъ, что онъ предвид? ть могъ,
Л? тъ за пять раняе, что съ к? мъ когда случится,
И что ни приключится:
Вб? жалъ ево слуга и ето говоритъ:
Ступай, ступай, скоряй домой, твой домъ горитъ.

Ах, лягушки по дорожке
Скачут, вытянувши ножки.
Как пастушке с ними быть?
Как бежать под влажной мглою,
Чтобы голою ногою
На лягушку не ступить?

Хоть лягушки ей не жалко,—
Ведь лягушка — не фиалка,—
Но, услышав скользкий хруст
И упав неосторожно,
Расцарапать руки можно
О песок или о куст.

Сердце милую торопит,
И в мечтах боязни топит,
И вперед ее влечет.
Пусть лягушки по дорожке
Скачут, вытянувши ножки,—
Милый друг у речки ждет.

Жил-был король английский,
весь в горностай-мехах.
Раз пил он с содой виски —
вдруг —
скок к нему блоха.
Блоха?
Ха-ха-ха-ха!

Блоха кричит: «Хотите,
Большевиков сотру?
Лишь только заплатите
побольше мне за труд!»
За труд? блохи?
Хи-хи-хи-хи!

Король разлился в ласке,
его любезней нет.
Дал орден ей «Подвязки»
и целый воз монет.
Монет?
Блохе?
Хе-хе-хе-хе!

Войска из блох он тоже
собрал и драться стал.
Да вышла наша кожа
для блошьих зуб толста.
Для зуб блохи!
Хи-хи-хи-хи!

Хвастнул генерал немножко —
красноармеец тут…
схватил блоху за ножку,
под ноготь — и капут!
Капут блохе!
Хе-хе-хе-хе!

У королей унынье.
Идём, всех блох кроша.
И, говорят, им ныне
не платят ни гроша
Вот и конец блохи.
Хи-хи-хи-хи!

Безбожникъ ли иль суев? ръ,
Зависишъ бол? е отъ ангела не чиста?
Об? ихь скаредству одинъ разм? ръ
Но н? тъ ни одного на св? т? атеиста,
Такая чортомъ мысль еще не вложена:
А суев? рами подсолнечна полна.

Безд? льники всегда въ любови лицем? рятъ;
Но мерзкимъ ихъ душамъ одни лишь дуры в? рятъ.

Начто и голова, когда ума въ ней н? тъ;
Вить я людскихъ головъ не жарю.
Нашедъ лисица харю,
Ей ето говоритъ: безмозгла ты мой св? тъ.
И мн? не надобна ни въ ужинъ, ни въ об? дъ.

Солдат, которому в войне отшибли ноги,
Был отдан в монастырь, чтоб там кормить его.
А служки были строги
Для бедного сего.
Не мог там пищею несчастливый ласкаться
И жизни был не рад,
Оставил монастырь безногий сей солдат.
Ног нет; пополз, и стал он по миру таскаться.
Я дело самое преважное имел,
Желая, чтоб никто тогда не зашумел,
Весь мозг, колико я его имею в теле,
Был в этом деле,
И голова была пуста.
Солдат, ползя с пустым лукошком,
Ворчал перед окошком:
«Дай милостыньку кто мне, для ради Христа,
Подайте ради бога;
Я целый день не ел, и наступает ночь».
Я злился и кричал: «Ползи, негодный, прочь,
Куда лежит тебе дорога:
Давно тебе пора, безногий, умирать,
Ползи, и не мешай мне в шахматы играть».
Ворчал солдат еще, но уж не предо мною,
Перед купеческой ворчал солдат женою.
Я выглянул в окно,
Мне стало то смешно,
За что я сперва злился,
И на безногого я, смотря, веселился:
Идти ко всенощной была тогда пора;
Купецкая жена была уже стара
И очень богомольна;
Была вдова и деньгами довольна:
Она с покойником в подрядах клад нашла;
Молиться пеша шла;
Но не от бедности; да что колико можно,
Жила она набожно:
Все дни ей пятница была и середа,
И мяса в десять лет не ела никогда,
Дни с три уже она не напивалась водки,
А сверх того всегда
Перебирала четки.
Солдат и ей о пище докучал,
И то ж ворчал.
Защекотило ей его ворчанье в ухе,
И жалок был солдат набожной сей старухе,
Прося, чтоб бедному полушку подала.
Заплакала вдова и в церковь побрела.
Работник целый день копал из ряды
На огороде гряды
И, встретившись несчастному сему,
Что выработал он, все отдал то ему.
С ползущим воином работник сей свидетель,
В каком презрении прямая добродетель.