Под вечер, осенью ненастной, 
В далеких дева шла местах 
И тайный плод любви несчастной 
Держала в трепетных руках. 
Всё было тихо – лес и горы, 
Всё спало в сумраке ночном; 
Она внимательные взоры 
Водила с ужасом кругом. 

И на невинное творенье, 
Вздохнув, остановила их… 
«Ты спишь, дитя, мое мученье, 
Не знаешь горестей моих — 
Откроешь очи и тоскуя 
Ко груди не прильнешь моей, 
Не встретишь завтра поцелуя 
Несчастной матери твоей. 

Ее манить напрасно будешь!.. 
Стыд вечный мне вина моя — 
Меня навеки ты забудешь; 
Тебя не позабуду я; 
Дадут покров тебе чужие 
И скажут: «Ты для нас чужой!» — 
Ты спросишь: «Где ж мои родные?» 
И не найдешь семьи родной. 

Мой ангел будет грустной думой 
Томиться меж других детей! — 
И до конца с душой угрюмой 
Взирать на ласки матерей; 
Повсюду странник одинокой, 
Предел неправедный кляня, 
Услышит он упрек жестокой… 
Прости, прости тогда меня… 

Быть может, сирота унылый. 
Узнаешь, обоймешь отца. 
Увы! где он, предатель милый, 
Мой незабвенный до конца? — 
Утешь тогда страдальца муки, 
Скажи „ее на свете нет — 
Лаура не снесла разлуки 
И бросила пустынный свет“. — 

Но что сказала я?… быть может, 
Виновную ты встретишь мать — 
Твой скорбный взор меня встревожит! 
Возможно ль сына не узнать? 
Ах, если б рок неумолимый 
Моею тронулся мольбой… 
Но, может быть, пройдешь ты мимо — 
Навек рассталась я с тобой. 

Ты спишь – позволь себя, несчастный, 
К груди прижать в последний раз. 
Закон неправедный, ужасный 
К страданью присуждает нас. 
Пока лета не отогнали 
Беспечной радости твоей — 
Спи, милый! горькие печали 
Не тронут детства тихих дней!» 

Но вдруг за рощей осветила 
Вблизи ей хижину луна… 
С волненьем сына ухватила 
И к ней приближилась она; 
Склонилась, тихо положила 
Младенца на порог чужой, 
Со страхом очи отвратила 
И скрылась в темноте ночной.