(с латинского) 

Лициний, зришь ли ты? на быстрой колеснице, 
Увенчан лаврами, в блестящей багрянице, 
Спесиво развалясь, Ветулий молодой 
В толпу народную летит по мостовой. 
Смотри, как все пред ним усердно спину клонят, 
Как ликторов полки народ несчастный гонят. 
Льстецов, сенаторов, прелестниц длинный ряд 
С покорностью ему умильный мещут взгляд, 
Ждут в тайном трепете улыбку, глаз движенья, 
Как будто дивного богов благословенья: 
И дети малые, и старцы с сединой 
Стремятся все за ним и взором и душой, 
И даже след колес, в грязи напечатленный, 
Как некий памятник им кажется священный. 

О Ромулов народ! пред кем ты пал во прах? 
Пред кем восчувствовал в душе столь низкой страх? 
Квириты гордые под иго преклонились!.. 
Кому ж, о небеса! кому поработились?… 
Скажу ль – Ветулию! – Отчизне стыд моей, 
Развратный юноша воссел в совет мужей, 
Любимец деспота Сенатом слабым правит, 
На Рим простер ярем, отечество бесславит. 
Ветулий, римлян царь!.. О срам! о времена! 
Или вселенная на гибель предана? 

Но кто под портиком, с руками за спиною, 
В изорванном плаще и с нищенской клюкою, 
Поникнув головой, нахмурившись идет? 
Не ошибаюсь я, философ то Дамет. 
«Дамет! куда, скажи, в одежде столь убогой 
Средь Рима пышного бредешь своей дорогой?» 

«Куда? не знаю сам. Пустыни я ищу. 
Среди разврата жить уж боле не хочу; 
Япетовых детей пороки, злобу вижу, 
Навек оставлю Рим: я людства ненавижу». 

Лициний, добрый друг! не лучше ли и нам, 
Отдав поклон мечте, Фортуне, суетам, 
Седого стоика примером научиться? 
Не лучше ль поскорей со градом распроститься, 
Где всё на откупе: законы, правота, 
И жены, и мужья, и честь, и красота? 
Пускай Глицерия, красавица младая, 
Равно всем общая, как чаша круговая, 
Других неопытных в любовну ловит сеть; 
Нам стыдно слабости с морщинами иметь. 
Летит от старика любовь в толпе веселий. 
Пускай бесстыдный Клит, вельможей раб Корнелий, 
Оставя ложе сна с запевшим петухом, 
От знатных к богачам бегут из дома в дом; 
Я сердцем римлянин, кипит в груди свобода, 
Во мне не дремлет дух великого народа. 
Лициний, поспешим далеко от забот, 
Безумных гордецов, обманчивых красот, 
Докучных риторов, Парнасских Геростратов; 
В деревню пренесем отеческих пенатов; 
В тенистой рощице, на берегу морском 
Найти нетрудно нам красивый, светлый дом, 
Где. больше не страшась народного волненья, 
Под старость отдохнем в тиши уединенья, 
И там, расположась в уютном уголке, 
При дубе пламенном, возженном в камельке, 
Воспомнив старину за дедовским фиялом, 
Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом, 
В гремящей сатире порок изображу 
И нравы сих веков потомству обнажу. 

О Рим! о гордый край разврата, злодеянья, 
Придет ужасный день – день мщенья, наказанья; 
Предвижу грозного величия конец, 
Падет, падет во прах вселенныя венец! 
Народы дикие, сыны свирепой брани. 
Войны ужасной меч прияв в кровавы длани, 
И горы, и моря оставят за собой 
И хлынут на тебя кипящею рекой. 
Исчезнет Рим: его покроет мрак глубокой; 
И путник, обратив на груды камней око, 
Речет задумавшись, в мечтаньях углублен: 
«Свободой Рим возрос – а рабством погублен». 
 
1815