Славу богу, хоть ночь-то светла! 
Увлекаться так глупо и стыдно. 
Мы устали, промокли дотла, 
А кругом деревеньки не видно. 

Наконец увидал я бугор, 
Там угрюмые сосны стояли, 
И под ними дымился костер, 
Мы с Трофимом туда побежали. 

«Горевали, а вот и ночлег!» 
— «Табор, что ли, цыганский там?» — «Нету! 
Не видать ни коней, ни телег, 
Не заметно и красного цвету. 

У цыганок, куда ни взгляни, 
Красный цвет — это первое дело!» 
— «Косари?» — «Кабы были они, 
Хоть одна бы тут женщина пела». 

— «Пастухи ли огонь развели?.» 
Через пни погорелого бора 
К неширокой реке мы пришли 
И разгадку увидели скоро: 

Погорельцы разбили тут стан. 
К нам навстречу ребята бежали: 
«Не видали вы наших крестьян? 
Побираться пошли — да пропали!» 

— «Не видали!..» Весь табор притих... 
Звучно щиплет траву лошаденка, 
Бабы нянчат младенцев грудных, 
Утешают ребят старушонка: 

«Воля божья! усните скорей! 
Эту ночь потерпите вы только! 
Завтра вам накуплю калачей. 
Вот и деньги… Глядите-ка сколько!» 

— «Где ты, бабушка, денег взяла?» 
— «У оконца, на месячном свете, 
В ночи зимние пряжу пряла...» 
Побренчали казной ее дети... 

Старый дед, словно царь Соломон, 
Роздал им кой-какую одежу. 
Патриархом библейских времен 
Он глядел, завернувшись в рогожу; 

Величавая строгость в чертах, 
Череп голый, нависшие брови, 
На груди и на голых ногах 
След недавних обжогов и крови. 

Мой вожатый к нему подлетел: 
«Здравствуй, дедко!» — «Живите здоровы!» 
— «Погорели? а хлеб уцелел? 
Уцелели лошадки, коровы?.» 

— «Хлебу было сгореть мудрено,- 
Отвечал патриарх неохотно,- 
Мы его не имели давно. 
Спите, детки, окутавшись плотно! 

А к костру не ложитесь: огонь 
Подползет — опалит волосенки. 
Уцелел — из двенадцати — конь, 
Из семнадцати — три коровенки». 

— «Нет и ваших дремучих лесов? 
Век росли, а в неделю пропали!» 
— «Соблазняли они мужиков, 
Шутка! сколько у барина крали!» 

Молча взял он ружье у меня, 
Осмотрел, осторожно поставил. 
Я сказал: «Беспощадней огня 
Нет врага — ничего не оставил!» 

— «Не скажи. Рассудила судьба, 
Что нельзя же без древа-то в мире, 
И оставила нам на гроба 
Эти сосны...» (Их было четыре...) 

1874