Он истину мира сего 
Принёс на ладони тебе: 
«Не мысли другому того, 
Чего не желаешь себе». 

Он светло-рус, и мягко бьёт о плечи 
Его волос струящийся потоп, 
И чист его широкий светлый лоб, 
И нет на нём морщин противоречий; 
Темней волос его прямые брови, 
Его глаза невыразимы в слове, 
Как будто небеса глядят на вас, 
Чуть подняты обочья синих глаз, 
И глубину ресницы оттеняют; 
Едва заметно скулы проступают, 
А плавный нос ни мягок и ни груб, 
Усы не закрывают полных губ, 
Густая борода невелика, 
Слегка раздвоена на подбородке. 
Высок и прям. Его издалека 
Народы узнавали по походке. 
Он исходил и Запад, и Восток, 
И Юг, и Север вдоль и поперёк. 
Две бездны разом видел он во мраке: 
И солнце и луну. И на песке 
Порой чертил пространственные знаки 
И после их сметал в глухой тоске. 
Ученики, предавшие его, 
Такое действо посчитали странным 
И, потаясь, спросили: — Отчего 
Не пишешь ты на чём-то постоянном? 
И слово указательным перстом 
Он начертал на воздухе пустом. 
И вспыхнуло, и засияло слово, 
Как молния… И молвил он сурово: 
— Вот ваше постоянное. Вот то, 
Чего не может вынести никто. 
Покоя нет: вы грезите покоем, 
А силы тьмы вокруг теснятся роем. 
Три битвы, три войны идут от века. 
Одна идёт, сокрыта тишиной, 
Между свободной волей человека 
И первородно-личною виной. 
Вторая битва меж добром и злом, 
Она шумит по всем земным дорогам. 
А третья — между дьяволом и Богом, 
Она гремит на небе голубом. 
В душе и рядом бьётся тьма со светом, 
И первый крик младенца — он об этом. 
Раскаты грома слышатся в крови, 
Но говорю вам: истина в любви. 
Не ждите чуда, не просите хлеба. 
Ваш путь туда! — он указал на небо. 
Ученики ему сказали: — Отче, 
Уныние в крови, а ты горишь 
И коротко, и просто говоришь, 
Но можешь ты сказать ещё короче? 
— Могу! — и на ладони написал 
Он истину и миру показал: 
— В двух первых битвах победите с нею. 
О третьей битве говорить не смею. 
Направит вас туда, преобразив, 
Иного мира воля и порыв. 

1987