До слез любя страну родную 
С ее простором зеленей, 
Я прожил жизнь свою, колдуя 
И плача песнею над ней. 

В сторожкой робости улыбок, 
В нахмуренности тяжких век, 
Я видел, как убог и хлибок, 
Как черен русский человек. 

С жестокой и суровой плотью, 
С душой, укрытой на запор, 
Сберег он от веков лохмотья 
Да синий взор свой, да топор. 

Уклад принес он из берлоги, 
В привычках перенял он рысь, 
И долго думал он о Боге, 
По вечеру нахмурясь в высь. 

В ночи ж, страшась болотных пугал, 
Засов приладив на двери, 
Повесил он икону в угол 
В напоминание зари. 

В напоминание и память 
О том, что изначальный свет 
Пролит был щедро над полями, 
Ему же и кончины нет. 

И пусть зовут меня каликой, 
Пусть высмеет меня юнец 
За складки пасмурного лика, 
За черный в копоти венец, 

И часто пусть теперь с божницы 
Свисает жидкий хвост узды, 
Не тот же ль синий свет ложится 
На половицы от звезды?! 

Не так же ль к избяному брусу 
Плывет, осиливши испуг, 
Как венчик, выброшенный в мусор, 
Луны печальный полукруг?! 

А разве луч, поникший с неба, 
Не древний колос из зерна?. 
Черней, черней мужичьи хлебы, 
И ночь предвечная черна... 

И мир давно бы стал пустыней, 
Когда б невидимо для нас 
Не слит был этот сполох синий 
Глаз ночи и мужичьих глаз! 

И в этом сполохе зарницы, 
Быть может, облетая мир, 
На славу вызорят пшеницу 
Для всех, кто был убог и сир. 

И сядем мы в нетленных схимах, 
Все, кто от века наг и нищ, 
Вкусить щедрот неистощимых, 
Взошедших с древних пепелищ. 

Вот потому я Русь и славлю 
И в срок готов приять и снесть 
И глупый смех, и злую травлю, 
И гибели лихую весть! 

1930