Литейщик был уральцем чистой крови 
Из своенравных русских стариков. 
Над стеклами его стальных очков 
Топорщились седеющие брови. 
Куда был непоседлив старичок! 
Таким июльский день и тот — короткий. 
Торчал из клинышка его бородки 
Прокуренный вишневый мундштучок. 
В сатиновой косоворотке черной 
Ходил литейщик, в ветхом пиджаке, 
По праздникам копался в цветнике 
Да чижику в кормушку сыпал зерна. 
Читал газету, морщась, выпивал 
Положенную чарку за обедом 
И, в шашки перекинувшись с соседом, 
Чуть вечер, беззастенчиво зевал. 

Зато землею формы набивать 
Он почитал не ремеслом, а счастьем. 
Литейных дел он был великий мастер 
И мог бы кружево отформовать. 
Как он священнодействовал в дыму, 
Где длинные ряды опок стояли!.. 
Художество — не в косном матерьяле, 
А только в отношении к нему. 
Литейщик сам трудился дотемна 
И тех шпынял, кто попусту толчется. 
Он вел свой честный род от пугачевцев, 
И от раскольников вела жена. 
Крутой литейный мастер в страхе божьем 
Держал свою рабочую семью, 
Жену, подругу верную свою, 
С которой он полвека мирно прожил. 

Хоть со старухой муж и не был груб, 
А только строг, — всё улыбались горько, 
По-стариковски собранные в сборку, 
Углы ее когда-то пухлых губ. 
Она вставала, чуть светал восток, 
И позже всех ложилась каждый вечер, 
Был накрест через узенькие плечи 
Накинут теплый шерстяной платок. 
И вся семья устойчиво лежала 
На этих хрупких сухоньких плечах. 
Та область жизни, где стоит очаг, 
Была ее старушечья держава. 
Без вот такой молчальницы покорной 
Семья — глядишь — и превратится в труп. 
Не так ли точно коренастый дуб 
Незримые поддерживают корни? 
Всё в домике блестело: и киот, 
Что от детей спасло ее старанье, 
И на окошке свежие герани, 
И маленький ореховый комод, 
Где семь слонов фарфоровых на счастье 
По росту кто-то выстроил рядком, 
Где подавал ей руку крендельком 
На старом фото моложавый мастер. 
И тот диван с расшитою подушкой, 
Где сладко муж похрапывал во сне, 
И мирно тикавшие на стене 
Часы с давно охрипшею кукушкой. 
Уже гражданских бурь прошла пора, 
А домик оставался неизменен. 
Лишь в зальце к литографии Петра 
Прибавился однажды утром — Ленин. 
Соседство взгляды вызвало косые 
Детей, не почитавших старину, 
Не знавших, как сливаются в одну 
Реку все русла разные России. 
Судьба ребят послала старикам, 
Чтоб им под старость не истосковаться. 
Литейщик отыскал для сына в святцах 
Диковинное имя — Африкан. 
И не один мальчишеский грешок 
Старуха терпеливо покрывала, 
И все-таки не раз гулял, бывало, 
По сыну жесткий батькин ремешок. 
Мальчишка рос веселый, озорной, 
Он был крикун, задира, голубятник. 
Зимою, выряжен в отцовский ватник, 
На лыжах бегал в школу, а весной 
В лес уходил с заржавленной двустволкой 
В болотных заскорузлых сапогах - 
И сладко отсыпался на стогах, 
Мечтая встретить лося или волка. 
Старуха дочь назвала Анной — Анкой. 
Моложе брата на год в аккурат, 
Она была куда смирней, чем брат, 
Росла в семье задумчивой смуглянкой. 
Девчонка рукодельницей была, 
Отец теплел, когда она, бывало, 
Зимой у печки за шитьем певала 
Вполголоса про" сизого орла. 
«Клад, а не девка! — говорили все. - 
Красавицею будет, не иначе!» 
И девочку фотограф снял бродячий 
С цветущими ромашками в косе. 
Как водится, меж братом и сестрой 
Бывали часто маленькие драки, 

Но против уличного забияки 
Мальчишка за сестру вставал горой. 
Порою он, почесывая зад, 
Бежал к отцу, — но тот судил иначе: 
«Коль бьют — дерись! А если не дал сдачи - 
Не жалуйся: кто бит, тот виноват!» 
Как водится, любимицей отцовской 
Была задумчивая Анка, дочь. 
А мать ходила за сынком, точь-в-точь 
Как олениха за своим подсоском. 
А жизнь с собой несла событий короб. 
Был ход ее то горек, то смешон: 
Сестра переболела коклюшом, 
Брат ненароком провалился в прорубь. 
Потом отцовской бритвою усы 
Впервые сбрил мальчишка неумело. 
И вот однажды, глядя на часы, 
Старик сказал: «Пора тебе за дело! 
Не век тебе, — добавил он сурово, - 
По улицам таскаться день-деньской». 
И стал мальчишка в школе заводской 
Вникать помалу в ремесло отцово. 
И правда: детство тянется не век, 
Любовью материнскою согрето... 
Врачи худую девочку в то лето 
Подзагореть отправили в Артек. 

1945