«Не правда ли, мадам, как весел Летний сад, 
Как прихотлив узор сих кованых оград, 
Опертых на лощеные граниты? 
Феб, обойдя Петрополь знаменитый, 
Последние лучи дарит его садам 
И золотит Неву… Но вы грустны, мадам?» 
К жемчужному ушку под шалью лебединой 
Склоняются душистые седины. 
Красавица, косящая слегка, 
Плывет, облокотясь на руку старика, 
И держит веер страусовых перьев. 
«Мадам, я вас молю иметь ко мне доверье! 
Я говорю не как придворный льстец, - 
Как нежный брат, как любящий отец. 
Поверьте мне причину тайной грусти: 
Вас нынче в Петергоф на праздник муж не пустит? 
А в Петергофе двор, фонтаны, маскарад! 
Клянусь, мне жалко вас. Клянусь, что Жорж бы рад 
Вас на руках носить, Сикстинская мадонна! 
Сие — не комплимент пустого селадона, 
Но истина, прелестное дитя. 
Жорж хочет видеть вас. Жорж любит не шутя. 
Ваш муж не стоит вас ни видом, ни манерой, 
Позвольте вас сравнить с Волканом и Венерой. 
Он желчен и ревнив. Простите мой пример, 
Но мужу вашему в плену его химер 
Не всё ль одно, что царский двор, что выгон? 
Он может в некий день зарезать вас, как цыган. 
В салонах говорят, что он уж обнажал 
Однажды свой кощунственный кинжал 
На вас, дитя! Мой бог, какая низость!.. 
А как бы оценил святую вашу близость 
Мой сын, мой бедный Жорж! Он болен от любви! 
Мадам, я трепещу. Я с холодом в крови, 
Сударыня, гляжу на будущее ваше. 
Зачем вам бог судил столь горестную чашу? 
Вы рано замуж шли. Любовь в шестнадцать лет 
Еще молчит. Не говорите „нет“! 
Вам роскошь надобна, как паруса фрегату, 
Вам надобно блистать. А вы… вы небогаты... 
И мужа странный труд, вам скушный и печальный, 
И ваши слезы в одинокой спальной, 
И хладное молчание его. 
Сознайтесь: что еще меж вами? Ничего! 
К тому ж известно мне, меж нами говоря, 
Недоброе внимание царя 
К супругу вашему. Ему ль ходить по струнке? 
Фрондер и атеист, — какой он камер-юнкер? 
Он зрелый муж. Он скоро будет сед, 
А камер-юнкерство дают в осьмнадцать лет, 
Когда его дают всерьез, а не в насмешку. 
Царь памятлив, мадам. Царь не забыл орешка, 
Раскушенного им в восстанье декабря. 
Смиреньем показным не провести царя! 
Он помнит, чьи стихи в бумагах декабристов 
Фатально находил почти что каждый пристав. 
Грядущее неясно нам. Как знать: 
Тот пагубный нарыв не зреет ли опять? 
Ваш муж умен, и злоба в нем клубится, 
Не вдохновит ли он цареубийцу, 
Не спрячет ли он сам, кинжала под полу? 
В тот день, мадам, на Кронверкском валу 
Он может быть шестым иль в рудники Сибири 
Пойдет греметь к ноге прикованною гирей. 
Не тронется семьей ваш пасмурный чудак! 
А вас тогда что ждет? Чердак, мадам, чердак! 
А между тем… когда б вы пожелали, - 
Вы были б счастливы, Вы б лавры пожинали 
Мой сын богат. В конце концов, мадам, 
Мой бедный Жорж не, неприятен вам. 
Когда б склонились вы его любить нежнее 
Вы разорвали б цепи Гименея, 
Соединившись с ним для страстных нег. 
Мне было бы легко устроить ваш побег. 
Вы б вырвались из мрачного капкана 
В край фресок Тьеполо, в край лоджий Ватикана, 
К утесам меловым, где важный Альбион 
Жемчужным облаком тумана окружен. 
Вы б мимолетный взор рассеянно бросали 
Кладбищам Генуи и цветникам Версаля, 
Блаженствуя в полуденной стране... 
Мадам, мадам, верните сына мне! 
Вы думаете — муж. Сударыня, поэты - 
Лишь дайте им перо да свежий лист газеты - 
В тот самый миг забудут о родне, 
Искусство их дарит забвением вполне. 
А будет он страдать, — обогатится лира: 
Она ржавеет в душном счастье мира, 
Ей нужны бури — и на лире той 
Звук самый горестный есть самый золотой! 
Но вот идет ваш муж. В лице его — досада...» 
«Мой друг, я битый час ищу тебя по саду. 
Барон, вы в грот ее напрасно завели. 
Домой пора — поедем, Натали!» 
Красавица ушла, покинув дипломата. 
Он вынул кружевной платочек аккуратный, 
Поставил трость меж подагричных ног, 
В ладошку табаку насыпал сколько мог, 
Раскрыв табачницу с эмалькой Ганимеда, 
И сладко чхнул… «Ну, кажется, победа!» 

1937