Нас подбили. 
Мы сели в предутренний час 
Возле Энска... 
Кто мог нам помочь? 
Одноглазый прожектор преследовал нас 
И зенитки клевали всю ночь. 

Я не знаю: 
Как наш самолет сгоряча 
Сделал этот последний прыжок?. 
Перебитую ногу с трудом волоча, 
Летчик встал 
И машину поджег. 

Кровь бежала ручьем по его сапогу, 
Но молчал он, 
Кудряв и высок. 
И решили мы с ним 
Не сдаваться врагу: 
Лучше — смерть. 
Лучше — пуля в висок. 

У лесного болотца 
Средь ветел густых 
Инвентарь подсчитали мы наш: 
Нож, 
Кисет с табаком, 
Бортпаек на двоих - 
Вот и весь наш нехитрый багаж. 
Мы склонились над картой, 
Наш чайник остыл. 
Мы следы от костра замели. 
Кое-как смастерил я для друга костыль, 
Вещи взял и промолвил: 
«Пошли». 

Мимо сёл и дорог 
Мы брели стороной. 
Шли неделю, 
А фронт еще — где. 
Нас не компас, 
Нас сердце вело по родной 
Путеводной кремлевской звезде. 

А идти еще долго. 
Не близок наш путь. 
В дальний тыл мы слетели к врагу. 
Николай стал садиться в пути отдохнуть. 
«Подожди, — говорил, - 
Не могу...» 

На привалах сперва мы пивали чаек. 
Но хоть сытной была наша снедь, 
Вышел день - 
И доели мы с ним бортпаек... 
А нога его стала чернеть. 

Он, бредя с костылем, бормотал: 
«Чепуха». 
Но я знал: 
Выдыхается он. 
Горсть в ладонях растертого прелого мха; 
Вот и весь наш дневной рацион. 

Как-то раз 
В почерневших несжатых овсах 
(Горько пахнут поля этих лет) 
Показался седой ожиревший русак... 
Торопясь, я достал пистолет. 
Николай приподнялся, 
Задержал перед выстрелом он. 
«Погоди, — он сказал, - 
Может, в смертном бою 
Пригодится нам этот патрон...» 

Он шагал через силу, 
Небритый, в пыли, 
С опустевшею трубкой в зубах. 
В этот день мы последнюю спичку зажгли, 
Раскурили последний табак... 

«Видно, мне не дойти, — он сказал. - 
Я ослаб, 
Захворал, понимаешь... 
Прости. 
Отправляйся один. 
Тебе надобно в штаб 
Разведданные, друг, донести...» 

Как сейчас это вижу: 
Лежит он разут 
(Больно было ему в сапоге), 
И лиловые пятна гангрены ползут 
По его обнаженной ноге. 

Он лежит - 
И в глазах его тлеет тоска: 
Николай не хотел умирать. 
«Я мечтал, — говорит он, - 
Понянчить сынка, 
Успокоить на старости мать... 

Уходи же! - 
Он мне приказал еще раз. - 
Не ворчи. 
Ты с уставом знаком?» 
И тогда я впервые нарушил приказ 
И понес его дальше силком. 

Как я шел — я не помню! 
Звенело в ушах... 
Пересохло от жажды во рту... 
Я присаживался отдохнуть, что ни шаг... 
Задыхался в холодном поту... 

В эту ночь я увидел, как села горят. 
Значит, близко район фронтовой. 
Как я ждал, 
Чтобы первый советский снаряд 
Просвистал над моей головой. 

Вот в березу один угодил в стороне, 
Рядом грохнул второй у ручья... 
Я разрывы их слушал, 
И чудилось мне, 
Что меня окликают друзья. 

Полдень был. 
Я забрался в кустарник густой: 
Под огнем не пойдешь среди дня. 
Вдруг послышалось звонкое русское 
«Стой!» - 
И бойцы окружили меня... 

Сколько сдержанной нежности в лицах родных. 
Значит, смерть — позади! 
Это — жизнь!.. 
«Дорогой! 
Мы добрались с тобой до своих, - 
Я шептал Николаю. - 
Очнись!» 

Я с земли его руку поднял, 
Но она 
Становилась синей и синей. 
И была его грудь холодна-холодна, 
Сердце больше не слышалось в ней... 

Гроб его, 
Караулом почетным храним, 
Командиры к могиле несли, 
И гвардейское знамя полка перед ним 
Наклонилось до самой земли. 

Это был мой товарищ. 
Нет, больше: 
Мой брат... 
Разве можно таких забывать? 
Я старухе его отослал, аттестат, 
Стал ей длинные письма писать. 

Я летаю. 
Я каждою бомбой дотла 
Разметаю блиндаж или дот. 
Пусть она, 
Как мужская слеза тяжела, 
Все сжигает, 
На что упадет. 

Возвращаясь с бомбежки, 
Я делаю круг 
Над могилою в чаще лесной: 
В той могиле лежит 
Мой начальник и друг, 
Офицер моей части родной. 

1943