В то утро пушек двадцать било, 
Ревя на вражьем берегу, 
По нашим «Илам» серокрылым, 
Стоявшим прямо на лугу. 

Разрывы все кучней ложились... 
Не зря еще в. шестом часу 
За речкой немцы суетились 
И поднимали «колбасу». 

А генерал невозмутимый 
Убрать машины не спешил, 
Хотя столбы огня и дыма 
Вздымались вверх среди машин. 

Его приятель — гость из тыла - 
Бледнел от горя и тоски. 
На лбу его набухла жила, 
Он протирал свои очки. 

И говорил: — Послушай, Саша! 
Упрячь их, я тебя прошу! 
Я, несмотря на дружбу нашу, 
В Москву сейчас же напишу! 

Ведь самолеты рвет на клочья, 
Корежит весь аэродром! 
Впервые вижу я воочью 
Такой бессмысленный разгром! 

Тебе, как видно, все — игрушки! 
Как можешь ты шутить в беде? 
Скажи мне: где же наши пушки 
И самолеты наши где?! 

Своим приятелем теснимый, 
Тайком от смеха умирал 
Лукавый и невозмутимый 
Седой советский генерал. 

— Зевает наша оборона! - 
Он бормотал себе в усы, 
Привстал, взял трубку телефона 
И мельком глянул на часы. 

Потом, приладив трубку к уху, 
Сказал: — Пора им сбавить прыть!.. 
«Красавцы»? Говорит: «Стряпуха»! 
А ну-ка дайте прикурить! - 

И вмиг весь боевой участок 
Взревел на нашем берегу, 
И пушек сто… Нет, больше: за сто 
Загрохотало по врагу! 

Теперь очки расцветший штатский 
Уже в восторге протирал... 
— Степан! Скажу тебе по-братски, - 
Спокойно молвил генерал, - 

Хотя, мой друг, и сед давно ты, 
И суетишься, как школяр, 
Макеты этих самолетов 
Столяр готовил да маляр. 

Враги снарядов двести — триста 
По ним впустую извели, 
А молодцы артиллеристы 
Их батареи засекли! 

Машины ж наши — вот ведь случай! - 
Целы, обстрелу вопреки!.. 
Тут над КП промчались тучей 
Громить врага штурмовики. 

21 июля 1943