Россия Достоевского. Луна 
Почти на четверть скрыта колокольней. 
Торгуют кабаки, летят пролетки, 
Пятиэтажные растут громады 
В Гороховой, у Знаменья, под Смольным. 
Везде танцклассы, вывески менял, 
А рядом: «Henriette», «Basile», «Andre» 
И пышные гроба: «Шумилов-старший». 
Но, впрочем, город мало изменился. 
Не я одна, но и другие тоже 
Заметили, что он подчас умеет  
Казаться литографией старинной, 
Не первоклассной, но вполне пристойной, 
Семидесятых кажется годов. 
Особенно зимой, перед рассветом 
Иль в сумерки — тогда за воротами 
Темнеет жесткий и прямой Литейный, 
Еще не опозоренный модерном, 
И визави меня живут — Некрасов 
И Салтыков… Обоим по доске 
Мемориальной. О, как было б страшно 
Им видеть эти доски! Прохожу. 
А в Старой Руссе пышные канавы, 
И в садиках подгнившие беседки, 
И стекла окон так черны, как прорубь, 
И мнится, там такое приключилось, 
Что лучше на заглядывать, уйдем. 
Не с каждым местом сговориться можно, 
Чтобы оно свою открыло тайну 
(А в Оптиной мне больше не бывать...) 

Шуршанье юбок, клетчатые пледы,  
Ореховые рамы у зеркал, 
Каренинской красою изумленных,  
И в коридорах узких те обои, 
Которыми мы любовались в детстве, 
Под желтой керосиновою лампой, 
И тот же плюш на креслах... 
Все разночинно, наспех, как-нибудь... 
Отцы и деды непонятны. Земли 
Заложены. И в Бадене — рулетка. 

И женщина с прозрачными глазами 
(Такой глубокой синевы, что море 
Нельзя не вспомнить, поглядевши в них), 
С редчайшим именем и белой ручкой, 
И добротой, которую в наследство 
Я от нее как будто получила, —  
Ненужный дар моей жестокой жизни... 

Страну знобит, а омский каторжанин 
Все понял и на всем поставил крест. 
Вот он сейчас перемешает все  
И сам над первозданным беспорядком, 
Как некий дух, взнесется. Полночь бьет. 
Перо скрипит, и многие страницы 
Семеновским припахивают плацем. 

Так вот когда мы вздумали родиться 
И, безошибочно отмерив время, 
Чтоб ничего не пропустить из зрелищ 
Невиданных, простились с небытьем. 

1945