В тот день случился праздник на земле. 
Для ликованья все ушли из дома, 
оставив мне два фонаря во мгле 
по сторонам глухого водоема. 

Еще и тем был сон воды храним, 
что, намертво рожден из алебастра, 
над ним то ль нетопырь, то ль херувим 
улыбкой слабоумной улыбался. 

Мы были с ним недальняя родня - 
среди насмешек и неодобренья 
он нежно передразнивал меня 
значеньем губ и тщетностью паренья. 

Внизу, в порту, в ту пору и всегда, 
неизлечимо и неугасимо 
пульсировала бледная звезда, 
чтоб звать суда и пропускать их мимо. 

Любовью жегся и любви учил 
вид полночи. Я заново дивилась 
неистовству, с которым на мужчин 
и женщин человечество делилось. 

И в час, когда луна во всей красе 
так припекала, что зрачок слезился, 
мне так хотелось быть живой, как все, 
иль вовсе мертвой, как дитя из гипса. 

В удобном сходстве с прочими людьми 
не сводничать чернилам и бумаге, 
а над великим пустяком любви 
бесхитростно расплакаться в овраге. 

Так я сидела — при звезде в окне, 
при скорбной лампе, при цветке в стакане. 
И безутешно ластилось ко мне 
причастий шелестящих пресмыканье. 

1950