Есть в сумерках блаженная свобода 
от явных чисел века, года, дня. 
Когда?-Неважно. Вот открытость входа 
в глубокий парк, в далекий мельк огня. 

Ни в сырости, насытившей соцветья, 
ни в деревах, исполненных любви, 
нет доказательств этого столетья,- 
бери себе другое — и живи. 

Ошибкой зренья, заблужденьем духа 
возвращена в аллеи старины, 
бреду по ним. И встречная старуха, 
словно признав, глядит со стороны. 
Средь бела дня пустынно это место. 
Но в сумерках мои глаза вольны 
увидеть дом, где счастливо семейство, 
где невпопад и пылко влюблены, 

где вечно ждут гостей на именины - 
шуметь, краснеть и руки целовать, 
где и меня к себе рукой манили, 
где никогда мне гостем не бывать. 

Но коль дано их голосам беспечным 
стать тишиною неба и воды, - 
чьи пальчики по клавишам лепечут? - 
Чьи кружева вступают в круг беды? 

Как мне досталась милость их привета, 
тот медленный, затеянный людьми, 
старинный вальс, старинная примета 
чужой печали и чужой любви? 

Еще возможно для ума и слуха 
вести игру, где действуют река, 
пустое поле, дерево, старуха, 
деревня в три незрячих огонька. 

Души моей невнятная улыбка 
блуждает там, в беспамятстве, вдали, 
в той родине, чья странная ошибка 
даст мне чужбину речи и земли. 

Но темнотой испуганный рассудок 
трезвеет, рыщет, снова хочет знать 
живых вещей отчетливый рисунок, 
мой век, мой час, мой стол, мою кровать. 

Еще плутая в омуте росистом, 
я слышу, как на диком языке 
мне шлет свое проклятие транзистор, 
зажатый в непреклонном кулаке. 

1950