Эта женщина минула, 
в холст глубоко вошла. 
А была она милая, 
молодая была. 

Прожила б она красивая, 
вся задор и полнота, 
если б проголодь крысиная 
не сточила полотна. 

Как металася по комнате, 
как кручинилась по нем. 
Ее пальцы письма комкали 
и держали над огнем. 

А когда входил уверенно, 
громко спрашивал вина - 
как заносчиво и ветрено 
улыбалася она. 

В зале с черными колоннами 
маскерады затевал 
и манжетами холодными 
ее руки задевал. 

Покорялись руки бедные, 
обнимали сгоряча, 
и взвивались пальцы белые 
у цыгана скрипача. 

Он опускался на колени, 
смычком далеким обольщал 
и тонкое лицо калеки 
к высоким звездам обращал. 

… А под утро в спальне темной 
тихо свечку зажигал, 
перстенек, мизинцем теплый, 
он в ладони зажимал. 

И смотрел, смотрел печально, 
как, счастливая сполна, 
безрассудно и прощально 
эта женщина спала. 

Надевала платье черное 
и смотрела из дверей, 
как к крыльцу подводят чопорных, 
приозябших лошадей. 

Поцелуем долгим, маетным 
приникал к ее руке, 
становился тихим, маленьким 
колокольчик вдалеке. 

О высокие клавиши 
разбивалась рука. 
Как над нею на кладбище 
трава глубока. 

1957