Я не скрипеть прошу калитку, 
я долго около стою. 
Я глажу тонкую калину 
по загорелому стволу. 

И, притаясь в листве веселой, 
смеюсь тихонько в кулаки. 
Вот он сидит, мой друг высокий, 
и починяет башмаки. 

Смешной, с иголкою и с дратвой, 
еще не знает ничего, 
а я кричу свирепо: «Здравствуй!» - 
и налетаю на него. 

А он смеется или плачет 
и топчет грядки босиком, 
и красный сеттер возле пляшет, 
в меня нацелясь языком. 

Забыв в одной руке ботинки, 
чудак, садовник, педагог, 
он в подпол лезет и бутылки 
из темноты мне подает. 

Он бегает, очки роняя, 
и, на меня взглянув тайком, 
он вытирает пыль с рояля 
своим рассеянным платком. 

Ах, неудачник мой, садовник! 
Соседей добрых веселя, 
о, сколько фруктов несъедобных 
он поднял из тебя, земля! 

Я эти фрукты ем покорно. 
Они солены и крепки, 
и слышно, как скребут по горлу 
семян их острых коготки. 

И верю я одна на свете, 
что зацветут его сады, 
что странно засияют с веток 
их совершенные плоды. 

Он говорит: — Ты представляешь - 
быть может, через десять лет 
ты вдруг письмо мне присылаешь, 
а я пишу тебе в ответ... 

Я представляю, и деревья 
я вижу — глаз не оторву. 
Размеренные ударенья 
тяжелых яблок о траву... 

Он машет вилкою с селедкой, 
глазами голодно блестит, 
и персик, твердый и соленый, 
на крепких челюстях хрустит... 

1973