Как строить твой портрет, дородное палаццо? 
Втесалс гость Коринф в дорический портал. 
Стесняет сброд колонн лепнины опояска. 
И зодчий был широк, и каменщик приврал. 
Меж нами сходство есть, соитье розных родин. 
Лишь глянет кто-нибудь, желая угадать, 
в какой из них рожден наш многосущий ордер,- 
разгадке не нужна во лбу седьмая пядь. 
Собратен мне твой бред, но с наипущей лаской 
пойду и погляжу, поглажу, назову: 
мой тайный, милый мой, по кличке «мой миланский», 
гераневый балкон — на пруд и на зарю. 
В окне — карниз и фриз, и бабий бант гирлянды. 
Вид гипса — пучеглаз и пялиться горазд 
на зрителя. Пора наведаться в герани. 
Как в летке пыл и гул, должно быть, так горят. 
За ели западал сплав ржавчины и злата. 
Оранжевый? Жаркой? Прикрас не обновил 
красильщик ни один, и я смиренно знала: 
прилипчив и линюч эпитет-анилин. 
Но есть перо, каким миг бытия врисован 
в природу — равный ей. Зарю и пруд сложу 
с очнувшейся строкой и, по моим резонам, 
«мой Бунинский балкон» про мой балкон скажу. 
Проверить сей туман за Глухово ходила. 
А там стоял туман. Стыл островерхий лес. 
Все — вотчина моя. Родимо и едино: 
Тамань — там была, и сям была — Елец. 
Прости, не прогони, приют порочных таинств. 
Когда растет сентябрь, то ластясь, то клубясь, 
как жалко я спешу, в пустых полях скитаясь, 
сокрыться в мощный плюш и дряблый алебастр. 
Как я люблю витраж, чей яхонт дважды весел, 
как лал и как сапфир, и толстый барельеф, 
куда не львиный твой, не родовитый вензель 
чванливо привнесен и выпячен: «эЛь эФ». 
Да, есть и желтизна. Но лишь педант архаик 
предтечу помянет, названье огласит. 
В утайке недр земных и словарей сохранен 
сородич не цветка, а цвета: гиацинт. 
Вот схватка и союз стекла с лучом закатным. 
Их выпечка лежит объемна и прочна. 
Охотится ладонь за синим и за алым, 
и в желтом вязнет взор, как алчная пчела. 
Пруд-изумруд причтет к сокровищам шкатулка. 
Сладчайшей из добыч пребудет вольный парк, 
где барышня веков читает том Катулла, 
как бабочка веков в мой хлороформ попав. 
Там, где течет ковер прозрачной галереи, 
бюст-памятник забыл: зачем он и кому. 
Старинные часы то плач, то говоренье 
мне шлют, учуяв шаг по тихому ковру. 
Пред входом во дворец — мыслителей арена. 
Где утренник младой куртины разорил, 
не снизошедший знать Палладио Андреа, 
под сень враждебных чар вступает русофил. 
Чем сумерки сплошней, тем ближе италиец, 
что в тысяча пятьсот восьмом году рожден 
в семье ди Пьетро. У, какие затаились 
до времени красы базилик и ротонд. 
Отчасти, дом, и ты — Палладио обитель. 
В тот хрупкий час, когда темно, но и светло, 
Виченца — дл нее обочин путь обычен - 
вовсельником вжилась в заглушное село. 
И я туда тащусь, не тщась дойти до места. 
Возлюбленное мной — чем дале, тем сильней. 
Укачана ходьбой, как дремою дормеза, 
задумчивость хвалю возницы и коней. 
Десятый час едва — без малой зги услада. 
Возглавие аллей — в сиянье и в жару. 
Во все свои огни освещена усадьба, 
столетие назад, а еще живу. 
Радушен франт-фронтон. Осанисты колонны. 
На сходбище теней смотрю из близкой тьмы. 
Строения черты разумны и холены. 
Конечно, не вполне — да восвоясях мы. 
Кто лалы расхватал, тот времени подмену 
присвоит, повлачит в свой ветреный сусек. 
Я знаю: дальше что, и потому помедлю, 
пока не лязгнет век — преемник и сосед. 
Я стала столь одна, что в разноляпье дома, 
пригляда не страшась, гуляет естество. 
Скульптуры по ночам гримасничает догма. 
Эклектика блазнит. Пожалуй, вот и все. 

1956