О Грузия, лишь по твоей вине, 
когда зима грязна и белоснежна, 
печаль моя печальна не вполне, 
не до конца надежда безнадежна. 

Одну тебя я счастливо люблю, 
я лишь твое лицо не лицемерно. 
Рука твоя на голову мою 
ложится благосклонно и целебно. 

Мне не застать врасплох твоей любви. 
Открытыми объятия ты держишь. 
Все говоры, все шепоты твои 
мне на ухо нашепчешь и утешишь. 

Но в этот день не так я молода, 
чтоб выбирать меж севером и югом. 
Свершилась поздней осени беда, 
былой уют украсив неуютом. 

Лишь черный зонт в моих руках гремит. 
Живой и мрачной силой он напрягся. 
То, что тебя покинуть норовит, - 
пускай покинет, что держать напрасно. 

Я отпускаю зонт и не смотрю, 
как будет он использовать свободу. 
Я медленно иду по октябрю, 
сквозь воду и холодную погоду. 

В чужом дому, не знаю почему, 
я бег моих колен остановила. 
Вы пробовали жить в чужом дому? 
Там хорошо. И вот как это было. 

Был подвиг одиночества свершен. 
и я могла уйти. Но так случилось, 
что в этом доме, в ванной, жил сверчок. 
поскрипывал, оказывал мне милость. 

Моя душа тогда была слаба 
и потому — с доверьем и тоскою - 

тот слабый скрип, той песенки слова 
я полюбила слабою душою. 

Привыкла вскоре добрая семья, 
что так, друг друга не опровергая, 
два пустяка природы — он и я - 
живут тихонько, песенки слагая. 

Итак — я здесь. Мы по ночам не спим, 
я запою — он отвечать умеет. 
Ну, хорошо. А где же снам моим, 
где им-то жить? Где их бездомность реет? 

Они все там же, там, где я была, 
где высочайший юноша вселенной 
меж туч и солнца, меж добра и зла 
стоял вверху горы уединенной. 

О, там, под покровительством горы, 
как в медленном недоуменье танца, 
течения Арагвы и Куры 
ни встретиться не могут, ни расстаться. 

Внизу так чист, так мрачен Мцхетский храм. 
Души его воинственна молитва. 
В ней гром мечей, и лошадиный храп, 
и вечная за эту землю битва. 

Где он стоял? Вот здесь, где монастырь 
еще живет всей свежестью размаха, 
где малый камень с легкостью вместил 
великую тоску того монаха. 

Что, мальчик мой, великий человек? 
Что сделал ты, чтобы воскреснуть болью 
в моем мозгу и чернотой меж век, 
все плачущей над маленьким тобою? 

И в этой, богом замкнутой судьбе, 
в своей нижайшей муке превосходства, 
хотя б сверчок любимому, тебе, 
сверчок играл средь твоего сиротства? 

Стой на горе! Не уходи туда, 
где-только-то! — через четыре года 
сомкнется над тобою навсегда 
пустая, совершенная свобода! 

Стой на горе! Я по твоим следам 
найду тебя под солнцем, возле Мцхета. 

Возьму себе всем зреньем, не отдам, 
и ты спасен уже, и вечно это. 

Стой на горе! Но чем к тебе добрей 
чужой земли таинственная новость, 
тем яростней соблазн земли твоей, 
нужней ее сладчайшая суровость. 

1966