— Пока! — товарищи прощаются со мной. 
— Пока! — я говорю. — Не забывайте! - 
Я говорю: — Почаще здесь бывайте! - 
пока товарищи прощаются со мной. 
Мои товарищи по лестнице идут, 
и подымаются их голоса обратно. 
Им надо долго ехать-де Арбата, 
до набережной, где их дома ждут. 

Я здесь живу. И памятны давно 
мне все приметы этой обстановки. 
Мои товарищи стоят на остановке, 
и долго я смотрю на них в окно. 

Им летний дождик брызжет на плащи, 
и что-то занимается другое. 
Закрыв окно, я говорю: — О горе, 
входи сюда, бесчинствуй и пляши! 

Мои товарищи уехали домой, 
они сидели здесь и говорили, 
еще восходит над столом дымок - 
это мои товарищи курили. 

Но вот приходит человек иной. 
Лицо его покойно и довольно. 
И я смотрю и говорю: — Довольно! 
Мои товарищи так хороши собой! 
Он улыбается: — Я уважаю их. 
Но вряд ли им удастся отличиться. 
— О, им еще удастся отличиться 
от всех постылых подвигов твоих. 

Удачам все завидуют твоим - 
и это тоже важное искусство, 
и все-таки другое есть Искусство,- 
мои товарищи, оно открыто им. 

И снова я прощаюсь: — Ну, всего 
хорошего, во всем тебе удачи! 
Моим товарищам не надобно удачи! 
Мои товарищи добьются своего! 

Когда моих товарищей корят, 
я понимаю слов закономерность, 
но нежности моей закаменелость 
мешает слушать мне, как их корят. 

Я горестно упрекам этим внемлю, 
я головой киваю: слаб Андрей! 
Он держится за рифму, как Антей 
держался за спасительную землю. 

За ним я знаю недостаток злой: 
кощунственно венчать «гараж» с «геранью», 
и все-таки о том судить Гераклу, 
поднявшему Антея над землей. 

Оторопев, он свой автопортрет 
сравнил с аэропортом, — это глупость. 
Гораздо больше в нем азарт и гулкость 
напоминают мне автопробег. 

И я его корю: зачем ты лих? 
Зачем ты воздух детским лбом таранишь? 
Все это так. Но все ж он мой товарищ. 
А я люблю товарищей моих. 

Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей, 
выходит мальчик с резвостью жонглера. 
По правилам московского жаргона 
люблю ему сказать: «Привет, Андрей!» 

Люблю, что слова чистого глоток, 
как у скворца, поигрывает в горле. 
Люблю и тот, неведомый и горький, 
серебряный какой-то холодок. 

И что-то в нем, хвали или кори, 
есть от пророка, есть от скомороха, 
и мир ему — горяч, как сковородка, 
сжигающая руки до крови. 

Все остальное ждет нас впереди. 
Да будем мы к своим друзьям пристрастны! 
Да будем думать, что они прекрасны! 
Терять их страшно, бог не приведи! 

1950