В той комнате под чердаком, 
в той нищенской, в той суверенной, 
где старомодным чудаком 
задор владеет современный, 

где вкруг нечистого стола, 
среди беды претенциозной, 
капроновые два крыла 
проносит ангел грациозный, - 

в той комнате, в тиши ночной, 
во глубине магнитофона, 
уже не защищенный мной, 
мой голос плачет отвлеченно. 

Я знаю — там, пока я сплю, 
жестокий медиум колдует 
и душу слабую мою 
то жжет, как свечку, то задует. 

И гоголевской Катериной 
в зеленом облаке окна 
танцует голосок старинный 
для развлеченья колдуна. 

Он так испуганно и кротко 
является чужим очам, 
как будто девочка-сиротка, 
запроданная циркачам. 

Мой голос, близкий мне досель, 
воспитанный моей гортанью, 
лукавящий на каждом «эль», 
невнятно склонный к заиканью, 

возникший некогда во мне, 
моим губам еще родимый, 
вспорхнув, остался в стороне, 
как будто вздох необратимый. 

Одет бесплотной наготой, 
изведавший ее приятность, 
уж он вкусил свободы той 
бесстыдство и невероятность. 

И в эту ночь там, из угла, 
старик к нему взывает снова, 
в застиранные два крыла 
целуя ангела ручного. 

Над их объятием дурным 
магнитофон во тьме хлопочет, 
мой бедный голос пятки им 
прозрачным пальчиком щекочет. 

Пока я сплю — злорадству их 
он кажет нежные изъяны 
картавости — и снов моих 
нецеломудренны туманы. 

1950