Ты смотришь вдаль чуть увлажненным взглядом, 
Держа бокал, сверкающий вином. 
Мы тридцать лет с тобою всюду рядом, 
И ничего нам большего не надо, 
Чем быть, и думать, и шагать вдвоем. 

О сколько в мире самых разных жен?! 
Как, впрочем, и мужей, добавим честно! 
Ах, если б было с юности известно: 
Как звать «ЕЕ»? И кто тот самый «ОН»?! 

Ты помнишь: в тех уже далеких днях, 
Где ветры злы и каждому за тридцать, 
Мы встретились, как две усталых птицы, 
Израненные в драмах и боях. 

Досталось нам с тобою, что скрывать, 
И бурного и трудного немало: 
То ты меня в невзгодах выручала, 
То я тебя кидался защищать. 

Твердят, что в людях добрые черты 
Распространенней гаденьких и скверных. 
Возможно, так. Да только зло, наверно, 
Стократ активней всякой доброты. 

Мы верили, мы спорили, мечтали, 
Мы светлое творили, как могли. 
А недруги ревнивые не спали, 
А недруги завистливо терзали 
И козни всевозможные плели. 

За что ж они так зло мутили воду? 
Злил мой успех и каждый шумный зал. 
Хор критиков взрывался и стенал, 
А ты несла стихи сквозь все невзгоды, 
И голос твой нигде не задрожал. 

— Ты с ней! Все с ней, — шипели фарисеи, 
— Смени артистку, не дразни собак! 
Есть сто актрис и лучше и моднее, - 
А я шутил: — Ну, коли вам виднее, 
То лопайте их сами, коли так! - 

Откуда в мире столько злых людей? 
Вопрос, наверно, чисто риторический. 
К примеру, зависть, говоря практически, 
Порой в сердцах острее всех страстей. 

И все же сколько благодатных дней 
Стучалось в сердце радостной жар-птицей 
В потоках писем и словах друзей, 
Стучалось все упрямей и сильней, 
И до сих пор стучалось и стучится! 

И разве счастье ярко не сияло 
В восторгах сквозь года и города?! 
Ты вспомни переполненные залы, 
И всех оваций грозные обвалы, 
И нас на сцене: рядом, как всегда! 

В сердцах везде для нас, как по награде, 
Всходило по горячему ростку. 
Ты помнишь, что творилось в Ленинграде? 
А в Киеве? А в Минске? А в Баку? 

Порой за два квартала до дверей 
Билетик лишний спрашивала публика. 
Ты вспомни: всюду, каждая республика 
Встречала нас как близких и друзей! 

И если все цветы, что столько лет 
Вручали нам восторженные руки, 
Собрать в один, то вышел бы букет, 
И хвастовства тут абсолютно нет, 
Наверно, от Москвы и до Калуги! 

Горит над Истрой розовый закат, 
Хмелеют ветки в соловьином звоне... 
Давай-ка, Галя, сядем на балконе 
Вдохнуть цветочно-хвойный аромат... 

Про соловьев давно уже, увы, 
Не пишут. Мол, банально и несложно. 
А вот поют под боком у Москвы, 
От звезд до околдованной травы, 
И ничего тут сделать невозможно! 

Летят, взвиваясь, трели над рекой, 
Они прекрасны, как цветы и дети. 
Так сядь поближе, и давай с тобой 
Припомним все хорошее на свете... 

В душе твоей вся доброта вселенной. 
Вот хочешь, я начну тебя хвалить 
И качества такие приводить, 
Какие ну — хоть в рамку и на стену! 

Во-первых, ты сердечная жена, 
А во-вторых, артистка настоящая, 
Хозяйка, в-третьих, самая блестящая, 
Такая, что из тысячи одна. 

Постой! И я не все еще сказал, 
В-четвертых, ты, как пчелка-хлопотунья, 
А в-пятых, ты ужасная ворчунья 
И самый грозный в доме генерал! 

Смеешься? Верно. Я это шучу, 
Шучу насчет ворчушки-генерала. 
А в остальном же не шучу нимало, 
Все правильно. Лукавить не хочу. 

Но не гордись. Я зря не восхваляю. 
Тут есть одно таинственное «но»: 
Я свой престиж тем самым подымаю, 
Ведь я же превосходно понимаю, 
Что все это мое давным-давно. 

Закат, неся еще полдневный жар, 
Сполз прямо к речке, медленный и влажный, 
И вдруг, нырнув, с шипеньем поднял пар, 
А может быть, туман, густой и влажный... 

Не знаю я, какой отмерен срок 
До тех краев, где песнь не раздается, 
Но за спиною множество дорог 
И трудных, и сияющих, как солнце. 

И наши дни не тлеют, а горят. 
Когда ж мигнет нам вечер глазом синим, 
То пусть же будет и у нас закат 
Таким же золотым и соловьиным. 

Но мы не на последнем рубеже, 
И повоюем, и послужим людям. 
Долой глаголы «было» и «уже», 
Да здравствуют слова: «еще» и «будем»! 

И нынче я все то, чем дорожу, 
Дарю тебе в строках стихотворений. 
И, словно рыцарь, на одном колене 
Свой скромный труд тебе приподношу! 

И в сердце столько радужного света, 
Что впору никогда не умирать! 
Ну что ты плачешь глупая, ведь это, 
Наверно, счастьем надо называть...