Его убийца хладнокровно 
Навел удар. Спасенья нет. 
Пустое сердце бьется ровно, 
В руке не дрогнул пистолет... 

… Но есть и божий суд, наперсники разврата... 
М.Ю. Лермонтов 

Я тысячи раз те слова читал, 
В отчаяньи гневной кипя душою. 
И автор их сердце мое сжигал 
Каждою яростною строкою. 

Да, были соратники, были друзья, 
Страдали, гневались, возмущались, 
И все-таки, все-таки, думал я: 
Ну почему, всей душой горя, 
На большее все же они не решались? 

Пассивно гневались на злодея 
Апухтин, Вяземский и Белинский, 
А рядом Языков и Баратынский 
Печалились, шагу шагнуть не смея. 

О нет, я, конечно, не осуждаю, 
И вправе ль мы классиков осуждать?! 
Я просто взволнованно размышляю, 
Чтоб как-то осмыслить все и понять. 

И вот, сквозь столетий седую тьму 
Я жажду постичь их терпенья меру 
И главное, главное: почему 
Решенье не врезалось никому - 
Сурово швырнуть подлеца к барьеру?! 

И, кинув все бренное на весы, 
От мести святой замирая сладко, 
В надменно закрученные усы 
Со злою усмешкой швырнуть перчатку! 

И позже, и позже, вдали от Невы, 
Опять не нашлось смельчака ни единого, 
И пули в тупую башку Мартынова 
Никто ведь потом не всадил, увы! 

Конечно, поэт не воскрес бы вновь, 
И все-таки сердце б не так сжималоь, 
И вышло бы, может быть, кровь за кровь, 
И наше возмездие состоялось! 

Свершайся, свершайся же, суд над злом! 
Да так, чтоб подлец побелел от дрожи! 
Суд божий прекрасен, но он — потом. 
И все же людской, человечий гром 
При жизни пускай существует тоже!