Она уснула на плече моем 
И, чуть вздыхая, как ребенок, дышит, 
И, вешним заколдованная сном, 
Ни чувств, ни слов моих уже не слышит... 

И среди этой лунной тишины, 
Где свет и мрак друг в друге растворяются, 
Какие снятся ей сегодня сны? 
Чему она так славно улыбается? 

А кто сейчас приходит к ней во сне? 
Я знаю. Ибо я умен и зорок! 
Улыбки эти безусловно — мне, 
Ведь я любим и непременно дорог! 

Сквозь молодость и зрелость столько лет 
Идем мы рядом, устали не зная, 
Встречая бури радостей и бед 
И в трудный час друг друга выручая. 

Но мудрая и добрая луна 
Вдруг рассмеялась: «Чур, не обижаться! 
Ты прав, конечно, но она — жена, 
Пусть милая, а все-таки жена, 
А им мужья, как правило не снятся! 

На свете часто все наоборот: 
Ты — муж прекрасный! Глупо сомневаться! 
Но вот скажи мне: ты запретный плод? 
Нет, я серьезно: ты запретный плод? 
Ах, нет? Тогда не стоит волноваться! 

Муж существует в доме для того, 
Чтобы нести обязанность любую. 
Он нужен для того и для сего, 
Короче, абсолютно для всего, 
Но толко не для ласк и поцелуя... 

А если сам захочешь навещать 
Вдруг чьи-то сны под звездным небосводом, 
То должен тоже непременно стать, 
Хоть в прошлом, хоть теперь, но только стать 
Вот этим самым „запрещенным плодом“. 

Она уснула на плече моем, 
Неслышно ночь под потолком сгущается... 
Любимая моя, согрета сном, 
Совсем по-детски тихо улыбается... 

Лезть к ближним в мысли люди не должны, 
И споры ничего не достигают. 
Ну что ж, пускай средь вешней тишины 
Ей сладко снятся лишь такие сны, 
Что дорогое что-то воскрешают... 

И если мне никак не суждено 
Быть тем, кто снится в дымке восхищений 
Иль в тайне острых головокружений, 
Я снов чужих не трону все равно! 

И я ревнивых игл не устрашусь, 
Ведь может статься, озарен судьбою, 
Я все равно когда-нибудь явлюсь, 
Вот именно, возьму да и приснюсь 
Душе, готовой восхищаться мною... 

Пусть сны любимой остро-хороши, 
Однако может все-таки случиться, 
Что ведь и я не олух из глуши 
И в песне чьей-то трепетной души 
Могу и я торжественно явиться!