Ты прости, что пришел к тебе поздно-препоздно, 
И за то, что, бессонно сердясь, ждала. 
По молчанью, таящему столько «тепла», 
Вижу, как преступленье мое серьезно... 

Голос, полный холодного отчуждения: 
— Что стряслось по дороге? Открой печаль. 
Может, буря, пожар или наводнение? 
Если да, то мне очень и очень жаль... 

Не сердись, и не надо сурового следствия. 
Ты ж не ветер залетный в моей судьбе. 
Будь пожар, будь любое стихийное бедствие, 
Даже, кажется, будь хоть второе пришествие, 
Все равно я бы к сроку пришел к тебе! 

Но сегодня как хочешь, но ты прости. 
Тут серьезней пожаров или метели: 
Я к цыганам-друзьям заглянул по пути. 
А они, окаянные, и запели... 

А цыгане запели, да так, что ни встать, 
Ни избыть, ни забыть этой страсти безбожной! 
Песня кончилась. Взять бы и руки пожать, 
Но цыгане запели, запели опять - 
И опять ни вздохнуть, ни шагнуть невозможно! 

Понимаю, не надо! Не говори! 
Все сказала одна лишь усмешка эта: 
— Ну а если бы пели они до зари, 
Что ж, ты так и сидел бы у них до рассвета? 

Что сказать? Надо просто побыть в этом зное. 
В этом вихре, катящемся с крутизны, 
Будто сердце схватили шальной рукою 
И швырнули на гребень крутой волны. 

И оно, распаленное не на шутку, 
То взмывает, то в пропасть опять летит, 
И бесстрашно тебе, и немножечко жутко, 
И хмельным холодком тебе душу щемит! 

Эти гордые, чуть диковатые звуки, 
Словно искры, что сыплются из костра, 
Эти в кольцах летящие крыльями руки, 
Эти чувства: от счастья до черной разлуки... 
До утра? Да какое уж тут до утра! 

До утра, может, каждый сидеть бы согласен. 
Ну а я говорю, хоть шути, хоть ругай, 
Если б пели цыгане до смертного часа, 
Я сидел бы и слушал. Ну что ж! Пускай!