Ревет в турбинах мощь былинных рек, 
Ракеты, кванты, электромышленье... 
Вокруг меня гудит двадцатый век, 
В груди моей стучит его биенье. 

И если я понадоблюсь потом 
Кому-то вдруг на миг или навеки, 
Меня ищите не в каком ином, 
А пусть в нелегком, пусть в пороховом, 
Но именно в моем двадцатом веке. 

Ведь он, мой век, и радио открыл, 
И в космос взмыл быстрее ураганов, 
Кино придумал, атом расщепил 
И засветил глаза телеэкранов. 

Он видел и свободу и лишенья, 
Свалил фашизм в пожаре грозовом, 
И верю я, что все-таки о нем 
Потомки наши вспомнят с уваженьем. 

За этот век, за то, чтоб день его 
Все ярче и добрее разгорался, 
Я не жалел на свете ничего 
И даже перед смертью не сгибался! 

И, горячо шагая по планете, 
Я полон дружбы к веку моему. 
Ведь как-никак назначено ему, 
Вот именно, и больше никому, 
Второе завершить тысячелетье. 

Имеет в жизни каждый человек 
И адрес свой, и временные даты. 
Даны судьбой и мне координаты: 
«СССР. Москва. Двадцатый век». 

И мне иного адреса не надо. 
Не знаю, как и много ль я свершил? 
Но ели я хоть что-то заслужил, 
То вот чего б я пожелал в награду: 

Я честно жил всегда на белом свете, 
Так разреши, судьба, мне дошагать 
До новогодней смены двух столетий, 
Да что столетий — двух тысячелетий, 
И тот рассвет торжественный обнять! 

Я представляю, как все это будет: 
Салют в пять солнц, как огненный венец. 
Пять миллионов грохнувших орудий 
И пять мильярдов вспыхнувших сердец! 

Судьба моя, пускай дороги круты, 
Не обрывай досрочно этот путь. 
Позволь мне ветра звездного глотнуть 
И чрез границу руку протянуть 
Из века в век хотя бы на минуту! 

И в тишине услышать самому 
Грядущей эры поступь на рассвете, 
И стиснуть руку дружески ему - 
Веселому потомку моему, 
Что будет жить в ином тысячелетье. 

А если все же мне не суждено 
Шагнуть на эту сказочную кромку, 
Ну что ж, я песней постучусь в окно. 
Пусть эти строки будут все равно 
Моим рукопожатием потомку!